October 20th, 2012

Из «Записок губернатора Кронштадта» Томаша Парчевского (СПб, 2009 г.)



«В 1911 году мне пришлось пройти военную службу. Устроился я поначалу неплохо, в самом Петербурге (где жил уже до того на протяжении ряда лет), в авиации. Но когда я представил свои документы, а власти увидели, что я католик, пришлось мне искать другое назначение, поскольку оказалось, что католика в авиацию принять не могут. Во время войны брали, но до войны существовал запрет. Видя, что мне доведется покинуть Петербург, я должен был перед этим как-то устроить семью. И вот жена получает место в гимназии в Кронштадте. Я перевожу ее с дочерью туда, а сам еду в Москву. К концу моей службы в армии оказывается, что в Кронштадте открывается учительская вакансия и для меня. Посему я посылаю туда бумаги и из армии возвращаюсь уже на готовое место - впрочем, в другую кронштадтскую гимназию, а имелось их там три. Должность была, как для поляка, немного необычная, а именно: я стал учителем русского языка. Поляк, католик и... учитель русского языка! По сути же дело обстояло совершенно просто: как раз в 1911 году к преподаванию русского языка в российской глубинке допустили и нерусских. Правда, специалистов не русской национальности почти не имелось. Во всем школьном округе вместе со мной таких набралось двое или трое. Что касается меня, то славистику я выбрал во время учебы совсем случайно и поневоле, так как для подлинной моей специальности - философии - еще не было отдельного факультета, а потому я был вынужден в дополнение к философии подобрать что-то еще, какую-нибудь специальность-паразит. Ну и оказалось, что именно эта побочная профессия дала мне вскоре возможность зарабатывать. Кроме того, я обладал весьма благоприятными исходными предпосылками для этого предмета, поскольку русским языком владел идеально - намного лучше, чем средние россияне, даже чем мои коллеги, преподаватели того же русского языка. Окружающие первоначально не питали никаких сомнений насчет того, что я настоящий москаль. И только когда меня спросили, нет ли ошибки в той графе моего диплома, где говорится о вероисповедании, я ответил, что там все верно, что я католик и поляк. Как сейчас помню остолбеневших товарищей по университету, особенно попа-законоучителя. И хотя вскоре коллеги примирились с этим фактом, они еще долго потом качали головами: «Ну и ну! А ведь как говорит! И откуда это поляк так шпарит по-русски? Да вдобавок еще и с самым прекрасным петербургским произношением!» В итоге с осени 1912 года я обосновался в Кронштадте, видя перед собой в качестве четкой цели три года обучения детей в здешнем затишье, а потом защиту докторской диссертации при университете в Петербурге и, что за этим последует расставание с Кронштадтом.
Collapse )

Арест (из "Записок" Томаша Парчевского)



1 марта (старого стиля) 1917 года.

Ночь на 1 марта. Я сплю крепко, как обычно. Внезапно меня будит жена, оробелая, напуганная, и говорит: «Слышишь, стреляют!» Прислушиваюсь, но сквозь сон еще не могу сориентироваться, откуда эти выстрелы. Припоминаю, что вчера ожидались бои в Ораниенбауме или на льду залива, и в эту минуту мне кажется, что сражение разворачивается именно там или где-то на льду. Успокаиваю жену, говорю, что это еще далеко, а я сам, мол, хочу спать. На самом деле мне просто не хочется думать, поскольку если бы я сейчас мыслил более четко, то ведь наверняка осознал бы, что с того берега даже пушечные выстрелы были бы едва слышны, а эти же винтовочные, так что они должны раздаваться очень близко.
На дворе еще серо. Шестой час. Перестрелка не прекращается, я уже не могу заснуть. Одеваюсь и прислушиваюсь. Раз за разом звучат выстрелы. То более близко, то снова подальше. В окно вижу солдат, отдельных и группами. Они одни, без офицеров, одеты небрежно, не по уставу, ходят с оружием в руках, стреляют. К счастью, только в воздух.
Подобное зрелище не доставило мне большого удовольствия. Не потому, что это уже шла революция, а потому, что она начиналась именно таким образом. Не было известно, как мне следует вести себя перед лицом подобных событий. Все это, правда, уже ожидалось, но в любом случае оказалось неожиданностью. Кроме того, меня с повстанцами ничто не связывало. Я чувствовал себя совершенно чужим всем этим людям.

Collapse )

«Уберите Ленина с денег!» (Андрей Вознесенский)



А что, если бы в конце семидесятых портрет Ленин и в самом деле исчез с «чирика», а вместо него появился бы Пушкин? А еще были 25, 50 и 100-рублевки, тоже с портретами Ленина, и если выпустили бы новые купюры с портретами Гоголя, Достоевского и Толстого? Какое было бы потрясение умов!
Вот только не знаю, верить ли тому, что действительно была напечатана пробная купюра с портретом Пушкина, или нет, потому что источники очень уж недостоверные, так что это может быть и розыгрышем.

Collapse )