vaga_land (Сергей Некрасов) (vaga_land) wrote,
vaga_land (Сергей Некрасов)
vaga_land

Categories:

Арест (из "Записок" Томаша Парчевского)



1 марта (старого стиля) 1917 года.

Ночь на 1 марта. Я сплю крепко, как обычно. Внезапно меня будит жена, оробелая, напуганная, и говорит: «Слышишь, стреляют!» Прислушиваюсь, но сквозь сон еще не могу сориентироваться, откуда эти выстрелы. Припоминаю, что вчера ожидались бои в Ораниенбауме или на льду залива, и в эту минуту мне кажется, что сражение разворачивается именно там или где-то на льду. Успокаиваю жену, говорю, что это еще далеко, а я сам, мол, хочу спать. На самом деле мне просто не хочется думать, поскольку если бы я сейчас мыслил более четко, то ведь наверняка осознал бы, что с того берега даже пушечные выстрелы были бы едва слышны, а эти же винтовочные, так что они должны раздаваться очень близко.
На дворе еще серо. Шестой час. Перестрелка не прекращается, я уже не могу заснуть. Одеваюсь и прислушиваюсь. Раз за разом звучат выстрелы. То более близко, то снова подальше. В окно вижу солдат, отдельных и группами. Они одни, без офицеров, одеты небрежно, не по уставу, ходят с оружием в руках, стреляют. К счастью, только в воздух.
Подобное зрелище не доставило мне большого удовольствия. Не потому, что это уже шла революция, а потому, что она начиналась именно таким образом. Не было известно, как мне следует вести себя перед лицом подобных событий. Все это, правда, уже ожидалось, но в любом случае оказалось неожиданностью. Кроме того, меня с повстанцами ничто не связывало. Я чувствовал себя совершенно чужим всем этим людям.

Часов около восьми, когда подошло время идти в полк, я одеваюсь согласно боевому распорядку, заряжаю револьвер, уже облачаюсь в пальто и затягиваю ремни. Потом по внутренней лестнице поднимаюсь наверх, к хозяину дома, капитану артиллерии Будкевичу, - навести справки и посоветоваться. И узнаю от него массу нового. Прежде всего - он всю ночь не спал. Рассказывает, что полки выступили без офицеров, а как все пойдет дальше - неизвестно, но, по его словам, офицеров, встреченных с оружием в руках, солдаты арестовывают, и потому советует мне побыстрее переодеться в гражданскую одежду, сидеть дома и никуда не вылезать.

Меня все это немного смущает. Я надеялся на совсем другой совет и другое отношение. Выходит, я должен прятаться, а значит, ничего не видеть. И это в тот момент, когда все кругом такое увлекательное, интересное! Но возвращаюсь я к себе, переодеваюсь, прячу всякое военное снаряжение, а также разряжаю револьвер, что¬бы кому-то не пришло вдруг в голову опробовать его на моей персоне. И в несколько возбужденном состоянии жду новостей. А новости поступают ежеминутно. К восьми должен был явиться из полка мой ординарец с булками из полковой пекарни - не пришел. Я подозреваю нечто скверное, но позже оказалось, что его засадили под арест. Служанка пошла по магазинам, через полчаса возвращается и рассказывает, что слышала в городе. Вот, мол, убили губернатора Вирена, всяко его терзали и сбросили в глубокий ров (его именуют «овраг» - в действительности это бывший док). Но сама вся эдакая оживленная, возбужденная, потому что... такие необычайные события! А, кроме всего, это же восстали простые люди, кто близок ей. Говорит, что улицы полны толпами куда-то идущего народа, и везде тьма солдат. Разъезжают, поют революционные песни. Вблизи полиции жгут какие-то кучи бумаг (жгли архив полиции). Пойду, говорит, еще погляжу.
Я и сам ее посылаю, даже тороплю, чтобы поскорее узнала что-нибудь еще. Хочется пойти самому, но я колеблюсь. Будкевич напугал, что, если солдаты узнают переодетого, это может закончиться плохо. И за дом тоже опасаюсь, боюсь семью оставить одну. А вдруг без меня придут?!

Тут еще эти известия, что Вирена убили, что полицию жгут, что простой народ вышел на улицу с оружием в руках, да и «Марсельеза», которую впервые поют так открыто. Все настолько необычное, сильное и захватывающее, что оно действует и на меня... я тоже начинаю танцевать, петь ту же самую «Марсельезу» и т. п. Странное какое-то чувство меня охватило. Радость, что это уже новое, а не старое, что, значит, черт уже таки побрал весь царизм. Ну, и что нам, полякам, благодаря этому тоже может стать лучше. Радость при мысли о свободе вообще!

Я уже твердо хочу одеться и пойти, дабы все увидеть собственными глазами. Но здесь как раз возвращается вторая служанка, которая собирала новости во дворе. Вот она и принесла новые сведения, не обязательно приятные. А именно: рассказывает, что вообще-то всех офицеров арестовывают. Что, далее, в нашем доме, в подвале у работяг, какие-то солдаты сидят с ночи, что их там много, что они хотели еще ночью идти ко мне и к Будкевичу с целью ареста, но будто бы там какие-то бабы, настроенные к нам доброжелательно, отговорили этих солдат, всяко расхваливая нас, и т. п. А еще добавляет скороговоркой, чтобы я не боялся, что мне, мол, ничего дурного не сделают, но, говорит, чтобы я не танцевал, потому как солдат это раздражает и действует им на нервы.

Хотели прийти, но не пришли... стало быть, придут. Мы все возбуждены, потому что не знаем, кто придет и с чем. В такие мину¬ты человек как-то теряет способность к здравому и логическому суждению, он все воспринимает в виде чего-то целостного, навязанного извне и волнующего, вызывающего самые разные эмоции; и только по истечении более длительного времени к нему снова приходит способность разбираться в происходящем и давать ему трезвую оценку. А здесь будоражащие новости обрушиваются одна за другой и бьют, как поленом по голове.

Между тем из города возвращается вторая наша горничная и приносит другие новости: убили несколько генералов и других старших офицеров, многие арестованы, на улицах грузовики с установленными на скорую руку пулеметами, а в конце главной Николаевской, улицы, невдалеке от здешнего костела в каком-то доме забаррикадировались жандармы с полицией, и в этот дом бьют из орудий. Выкатили три пушки и разбивают стены. Я сам видел, как по улицам волокут арестованных офицеров, полицию и жандармов.

Внезапно звонок в дверь. А на часах уже 11. Я выхожу, открываю - четверо или пятеро матросов и солдат, с револьверами. Это зрелище производит на меня действительно неприятное впечатление. Однако шли они не к нам - спрашивают про Будкевича. Я говорю, что это выше. Вежливо просят извинения за ошибку (даже так!) и отправляются наверх. Я запираю дверь! К Будкевичу уже пошли, ко мне еще не идут. Начинаю питать иллюзии, что ко мне и не придут. Потому как я сижу дома, в полк не пошел, никого там не восстановил против себя; впрочем, по правде говоря, в полку меня и знают-то мало, даже в моей роте.

Еще несколько звонков. Спрашивают все время насчет других. Около часа мы обедаем. А напряженное ожидание не ослабевает. После обеда узнаем, что у Будкевича были, но его не арестовали. А от баб со двора слышим, что какой-то солдат искал и меня, однако ему сказали, будто меня с утра нет дома. Мы советуемся с женой как быть и что делать, когда придут ко мне арестовывать, но ни к чему так и не приходим. Остановились только на том, чтобы, когда они явятся, с ними не препираться, а ежели им чего-то потребуется - дать. Однако все более или менее ценные вещи мы уже попрятали, чтобы не бросались в глаза.

И тут вдруг снова звонят в дверь. Ищут офицера вообще, просто услышали, что здесь живет офицер, а при случае забирают вещи, которые можно оценить рублей в 400-500. Что же касается офицера, то они даже особо и не рвались его увидеть, а уж тем более не догадываются, что это я и есть... в учительской униформе. Ушли. Минуту спустя более шустрый из них вернулся и попросил денег. Я дал ему десять рублей одной бумажкой. Он был доволен. А я думаю, надо что-то оставить себе, нельзя все отдавать первому же, а то чем я потом расплачусь, когда явятся другие. Как ни говори, но на человека ведь всегда производит хорошее впечатление, если ему что-либо перепадает.

Миновал какой-нибудь час - никто не приходит. Иду к Будкевичу, чтобы узнать какие-нибудь существенные вещи, а заодно чтобы на случай нового визита непрошеных гостей действительно отсутствовать у себя и чтобы эти самые гости не заподозрили моих домочадцев в фальши. У Будкевича настроение хуже, чем у нас. Подавленность и страх, так как утром убили его брата, который жил в другом месте. Убийство необычное, поскольку когда этот брат после звонка в дверь подошел к ней и спросил: «Кто там?», солдат выстрелил прямо сквозь дверь и убил. Оба брата служили в артиллерии. В итоге у Будкевича все домашние собрались в одной комнате и сидят, словно приговоренные. Расспрашиваю Будкевича насчет всякого и разного, а сам прислушиваюсь. Разговор не складывается. Некоторое время мы молчим. Потом обещаем друг другу, что если с кем-нибудь из нас случится какая-либо беда, то второй позаботится о его семье, поскольку во всем доме есть только двое мужчин - мы с ним.

Внезапно снизу от меня приходит наша прислуга и дает знать, что за мной пришли, - их там человек двенадцать солдат, называют меня по фамилии и ищут. Будкевич спрашивает у меня, чего хочу: выйти к этим непрошеным гостям или спрятаться? И предлагает мне спрятаться. Но тут вдруг новый звонок, и солдаты уже здесь, у Будкевича, успев до этого провести у меня тщательный обыск и забрать все армейские вещи. Несколько мгновений я, сидя в задней комнате, колеблюсь, но решаю, что если я укроюсь у Будкевича, а эти солдаты меня найдут, то именно тогда они могут поду¬мать что-нибудь дурное, например, что я враг народа, а, кроме того, я еще и подвергну риску того же Будкевича по причине укрывательства. Да и вообще, с чего это я должен прятаться? Глупость! Потом еще вспомнилась мне белорусская пословица: «Няма горш, калi баiшся, бо i лиха не мiнеш, i тольк! надрыжышся!» (Нет хуже, чем когда боишься, потому как и беды не минуешь, да еще натрясешься. - Пер.). И я выхожу.

Смотрю, лица какие-то знакомые, вроде из моего полка. Они подтверждают мои догадки, говоря, что даже конкретно из моей роты. Приглашают меня вниз, в мою квартиру. Требуют отдать все, что у меня есть спрятанного из оружия. Я говорю, что ничего уже нет. Они забирают, однако, шпагу от чиновничьего мундира. Просят одеться и приглашают пройти с ними. Ведут себя порядочно, просят, чтобы я не спешил, делал все спокойно, что ничего плохого со мною не произойдет. Говорят, мол, напрасно я от них прятался, потому как пришли они ко мне с добрым словом. Видя, что это люди как люди, что ведут они себя в достаточной степени пристойно, я стал чувствовать себя немного бодрее и уверенней. Начинаю даже торговаться с ними: может, говорю, я могу дома остаться и не идти с ними? «Вот это уже нет, - отвечают, - идти надо обязательно!» Я простился с детьми, с женой и пошел. А они нас утешают, что вскоре я вернусь. Вышли мы из дома. Дорога до казарм - через весь город. Ведут меня по булыжной мостовой посреди улицы и окружили со всех сторон.

На улицах я уже и сам теперь вижу это необычное движение: автомобили с пулеметами, кучки оживленных, о чем-то толкующих людей, груды полусожженных бумаг. Около полиции, наконец, такие же группки солдат, как моя, которые ведут арестованных офицеров. За то время пока мы шли, к нам несколько раз подбегали держащие револьвер в руке одиночные матросы с разбойничьими физиономиями, которые, увидев, что солдаты ведут штатского, задавали один и тот же вопрос: «Кого поймали - сыщика?» На что мои отвечали: «Нет, это наш офицер». Однако те не сразу отстают, поскольку еще расспрашивают: «А что, он хороший человек?» Мои на это: «Хороший». Тогда нас пускали дальше. Во время этого получасового марша я разговаривал с солдатами. Среди них только один был грубым детиной, остальные - люди добродушные.

Предлагают мне командовать ротой, от чего я совершенно искренне отказываюсь, поскольку понятия не имею об уставах пехоты и обязанностях ротного командира. А они говорят, что облюбовали себе в качестве командиров только двоих: меня и еще кого-то там. Причем меня потому, что их я не давил и не угнетал, а также - это меня удивило - по той причине, что я не поддерживал отношений с остальными офицерами и избегал их. Объясняли они этот факт по-своему - мол, я держу их сторону против старших офицеров, от которых им якобы одни притеснения. Пусть себе думают таким образом. В итоге я предложения солдат так и не принял. К тому же по¬том мне уже никаких предложений и не делали.

Подходим мы, наконец, к так называемым Петроградским воротам, от которых начинается мол пристани. Пустота. Только на обширной тамошней площади едет по кругу грузовик с пулеметом. «Вот тебе на, - думаю себе я, - а не захотят ли те морячки свой пулемет направить на меня?» Однако у них имелась, видно, некая более важная работа, потому что они проследовали по своим делам. Миновали мы этот автомобиль, завернули налево и входим в очень длинный полковой двор, похожий на коридор. Я думаю, что меня ведут именно сюда, в полк. Но мы проходим один за другим все входы и... движемся еще дальше - туда, где я до сих пор никогда не бывал. Еще несколько десятков шагов, и мы приближаемся к морской следственной тюрьме. Стоя непосредственно у ее ворот, я вижу первую жестокую сцену революции: несколько солдат выталкивают из этих ворот в нашу сторону немолодого уже капитана, пихают прикладами в спину, дергают за бороду, бьют по лицу, всячески его поносят и глумятся. Потрясающая картина!

Наконец входим в какую-то мрачную, полутемную дыру - это были сени каземата. Здесь меня обыскивают на предмет оружия, а тот матрос, что производит досмотр, то приставляет мне револьвер почти к самой груди, то эдак себе им помахивает. Лицо разбойничье, как и у тех, что подбегали к нам на улице. Оказалось, передо мною - попросту еще вчерашние обитатели этого милого убежища, какое-то время назад что-либо укравшие или кого-либо убившие, а сегодня восторжествовавшая революция за пару часов до этого выпустила их из тюрьмы как жертвы царизма!

После обыска меня втолкнули, хотя и без рукоприкладства, но по-хамски, в большой сводчатый подвал, где уже набралось чело¬век шестьдесят арестованных офицеров всех родов войск. Впервые в жизни такие впечатления! Революция, арест, тюрьма, этот застенок в подвале!..

Начинаю осматриваться. Гляжу - а кругом как раз все офицеры этого, извините за выражение, «моего» полка; их не меньше двадцати. Но мне эта шатия уже не так и страшна. Напротив, их отношение ко мне на глазах меняется - бормочут что-то такое насчет общей тяжкой участи и смотрят на меня так, словно собираются по¬просить о протекции. Я, хоть и сижу в тюрьме, не пребываю, однако, в дурном расположении духа, потому что здесь я и не один и все время слышу новости, которые занимают.

Уже третий час. Приносят нам из полка, из казармы, что совсем рядом, солдатский обед «из котла», даже не успевший еще остыть! Но приносят слишком мало. Мы бросаемся все разом и едим деревянными ложками - грязными и неизвестно после кого. Я потом эту свою ложку, почистив, спрятал на память. А пока к нам то и дело поступает разная публика. Новые товарищи по несчастью. Мы все разговариваем, делимся впечатлениями, смекаем, что произойдет Дальше, фиксируем, кого убили, где кто находится и т. п. Каждый новенький приносит с собой какие-нибудь новые сведения.

Ближе к вечеру, когда уже включили свет (а подвал вообще-то сумрачный), раскрывается дверь и входит... комендант крепости, вице-адмирал Курош! Молчаливый, делает несколько шагов к середине подвала и останавливается. В пальто, с боевым орденом на шее. Мы все невольно вскакиваем с мест - и довольно долго продолжается молчание, немая сцена. Ведь это же в тюрьму пришел «старый режим»! Никогда не забуду той минуты.

Ближе к ночи те, что попали сюда раньше, сумели раздобыть себе ложе и устраиваются на нем, остальные поукладывались на пол, на вытащенную из сенников грязную солому. Вчерашние обитатели, сегодня утром выпущенные на свободу, позабирали, уходя, все, что чуть лучше и что вообще можно было вынести с собой, а остальное разнесли в пух и прах, не предполагая, что, может статься, уже так скоро это помещение окажется нужным для других. Посему оставили они здесь одни только железные кровати, а матрасы, посуду, постели и т. п. утащили либо изничтожили. Мне досталась лишь железная койка и две доски, которых хватало ровно на ее половину, и эту первую ночь я спал, не раздеваясь (как, впрочем, и следующую), - в пальто на двух своих досках. Но, тем не менее, спал хорошо и крепко.

В течение дня из рассказов вновь поступивших узнаем подробности об убийстве губернатора Вирена, генерала из адмиралтейства Стронского и других. Сцена убийства Вирена была поистине трагической. Вирен не бежал из Кронштадта от революции, как делали другие из начальства, более трусливые. Мог и он так поступить. Но остался. Жесткий это был немец. Русских не любил, чернь презирал. Во время войны не скрывал своей удовлетворенности германскими победами, будучи... российским губернатором. Остался он, может быть, еще и потому, что - как мне сдается - не очень ориентировался в обстановке.

Так вот, первые свои шаги революция сделала в направлении его дворца (правительственного здания, которое полагалось каждому губернатору). Приблизительно в середине ночи те первые отряды матросов, которые под воздействием агитаторов самовольно вышли из казарм, направились к дому Вирена. Расположились на улице перед зданием и послали к губернатору и адмиралу делегацию, чтобы та его разбудила и потребовала выйти к солдатам.
Когда к Вирену обратились в такой форме и он понял, что давно ожидавшееся и страшное уже началось, адмирал кое-как оделся и, мертвенно-бледный, вышел на крыльцо. Увидев массу матросов, для которых он являлся внушавшим страх пугалом, поскольку был известен своими наказаниями и требованиями соблюдать образцовую дисциплину, так вот, увидев этих матросов, которые вот прямо здесь стоят без офицеров, ночью, непрошеными гостями, одетые как попало, не по форме, за что он их как раз и чихвостил, адмирал то ли совершенно рефлекторно и машинально, в качестве обычного начала командирской речи, то ли для того, чтобы добавить себе смелости в эту безнадежную минуту, крикнул немного глуховато: «Смирно!» И тут все сразу же и началось!

Матросы обступили его, начали всячески поносить, попрекать своими обидами, сдирать с него адмиральские погоны и знаки различия, пинать ногами и бить по лицу. Продолжая так же глумиться над губернатором, его грубо вели 500-600 шагов до ближайшего так называемого оврага - остатка старых доков или же «утреннего порта, расположенного совсем рядом с собором. Здесь они и намеревались убить его.

Однако в эту минуту какая-то другая группа солдат, произведя обыск в губернаторской канцелярии, вытянула оттуда ее начальника, некоего Пекуна. Возле упомянутого оврага обе группы сошлись. Здесь мятежники и хотели расстрелять обоих.
Перед смертью, одинокий среди толпы взбунтовавшихся матросов, Вирен желал проститься хотя бы с этим Пекуном. И сказал: «Пекун, поцелуемся!» Но тот, спасая собственную подлую шкуру, оттолкнул своего начальника, говоря, что у него нет и не может быть ничего общего с врагами народа. И надо же, это подействовало. Пекуна оставили в покое и после нескольких дней ареста отпустили на свободу.

Итак, Вирена убили и сбросили в тот самый овраг. По мере того как на этом месте убивали других и количество трупов росло, их укладывали в кучу, а тело Вирена все-таки поместили на самый ее верх - для того, чтобы соблюсти иерархию. Жены и родственники арестованных приходили потом сюда искать своих близких. Рассказывали также, что школьная молодежь массово являлась на это место, дабы получше видеть убийства!

Семью Вирена, однако, не тронули. Когда такие убийства через несколько дней кончились, семья забрала тело и похоронила его на кладбище. Но ей не позволили ни креста с надписью поставить, ни даже холмик насыпать. Все следы полностью заровняли и выложили дерном, как будто здесь и не было никакой могилы. Уже в мою бытность губернатором я посетил это кладбище. Местный поп показал мне то место. А семья, сразу же после похорон уехав из Кронштадта, эмигрировала из России, не дожидаясь, когда времена станут еще хуже.

Кроме Вирена и Стронского, убили руководителя охранки Даурова, контрразведки - жандарма Рубана, начальника над саперами генерала Волкова, адмирала Бутакова и других - в общей сложности примерно 80 офицеров из армии и полиции. В их числе были уничтожены и люди, владеющие тайнами обороны крепости, а именно ее минной защиты: капитаны Филатов и Будкевич. Последний, как я уже упоминал, был убит так, что даже неизвестно, кто это совершил. (Речь идет о другом Будкевиче, поскольку сосед автора был артиллеристом. - примеч. пер.).

Мы уже укладываемся спать. Причем голодные, ибо есть нам велено давать меньше.
И тут внезапно я слышу от двери свою фамилию. Прямо застыл, окаменел. Что это может значить? Жду, прислушиваюсь. Еще раз слышу собственную фамилию, произносимую веско и отчетливо. Я встаю. Соседи советуют отозваться, говорят, что это, наверное, свобода. Я подаю голос, иду к двери. И там в сенях вижу своего солдата, малость глуповатого, но добросердечного Лавринайтиса. Обнимаю его как родного. Он показывает мне записку из комитета с распоряжением освободить меня. Поэтому я возвращаюсь, хватаю свое барахло, прощаюсь с менее удачливыми товарищами и покидаю тюрьму. А стража, которая меня выпускает, довольно нагло бросает замечание: «Нашли, кого освобождать!»

Тем временем мы с моим освободителем выходим. Иду я еще неуверенным шагом, темно, времени где-то девятый или десятый час. Холодно. Разговор наш - не более чем отдельные, разорванные слова, восклицания, нервный смех. За воротами в нескольких десятках шагов нас ожидают еще двое моих солдат: Гедмин и Курицын. Это те доброжелательные ребята, которые были ко мне привязаны и любили меня, а потому жалели, когда меня выгнали с должности. Нового своего начальника не любили, и вовсе не его они ходили искать. С первой минуты разыскивали именно меня, добились в комитете указания о моем освобождении и целых три дня докапывались, где я. И таки, наконец, нашли - к вечеру третьего дня. В Кронштадте было три или четыре тюрьмы, а в каждой по несколько десятков камер. В итоге они все же наткнулись на меня, освободили, а сейчас хотят, чтобы я снова сделался их начальником.

Я всех обнимаю, мы сбиваемся в одну кучку, взявшись под руки, и одним клубком потихоньку катимся в город. Главное - мы уже вне стен тюрьмы, уже на вольном воздухе, в свободном городе Ночь. Морозно. Звезды на чистом темном небе. В городе полный мрак. Раз за разом нас задерживают патрули и проверяют документы. Мы показываем охранную грамоту. Дело в том, что вследствие постановления революционной власти нельзя после семи часов вечера выходить из дому без документов.

По дороге заходим в Комитет (помещение клуба морских офицеров - Морское собрание) для регистрации. Там полный хаос. Масса людей: военные, гражданские, в пальто, в шапках, с винтовками, есть и женщины, - движение, шум и суета. Неизвестно, кем кто является и какой властью обладает. Все что-то могут, но никто официально не работает. Только где-то в глубине сидят несколько членов комитета, но они никого не регистрируют: «Приходите завтра». Так ничего и не добившись, мы покидаем здание. До меня уже два шага. Через пару минут мы у моего дома.
Когда я к нему приближаюсь, у меня такое чувство, как будто ничего и не происходило. Просто я выходил за чем-то в город, а теперь возвращаюсь домой. Сейчас мне будет тепло, я выпью чайку, поем и улягусь спать - по-человечески, не на голые доски. А спать хочется страшно.

Звоню. Открывает жена, после чего с криком и слезами бросается мне на шею. Еще бы - она ведь приветствует того, кто для нее уже умер. После первых восклицаний я представляю ей трех моих избавителей. Она и их всех обнимает, целует! Солдаты мои в веселом расположении, радуются, довольны. Чувствуют себя героями. Гордятся всей этой историей.
Я вхожу из большой и холодной прихожей-коридора в квартиру - и ко мне бросается моя дочурка, а я нежно прижимаю к себе свою малютку (теперь она уже ушла из жизни) и только тут по-настоящему чувствую, что снова свободен, что я живу, что это все по-прежнему мое. Разбудили мы и сынишку, хотя тот по причине своего возраста не больно много понимал, только капризничал, что ему сон прервали.

Ну, а теперь к столу. Я уже малость почистился, отряхнулся, что мы можем себе позволить чего-нибудь съесть! Хотя уже ночь. Солдаты сидят с нами за столом и едят так, что аж за ушами у них трещит, я - не хуже. Маленькая Зоська смотрит на это и хохочет а у жены еще слезы стоят в глазах, но и она тоже смеется. После ужина двое моих спасителей отправились в казармы, а более крепкий из них, Гедмин, остается у меня с револьвером - для защиты на всякий случай, - и ночует в нашей квартире.

На следующий день, а это суббота 4 марта, - регистрация. Ну, вот я уже и свободен - полностью и по закону. Гедмин отправляется к себе домой, а я тоже домой. С этого дня начинается новая жизнь. От жены я узнаю самые разные новости. Первым делом, что едва только меня в среду 1-го забрали, как кто-то тут же пустил слух, будто меня убили еще на улице, испробовав на мне мой же револьвер (а опробовали его действительно, только не на мне). В результате жена пошла на следующий день искать меня убитого. Смотрела в канаве, где все искали, в той ужасной куче с Виреном на самом верху, смотрела и в морге при морской больнице. И нигде не находила. Но была уверена, что среди живых меня уже нет. На наш дом обрушились черные времена... Позамыкав все двери, не зажигая света в комнатах, которые выходили на улицу, она просидела три вечера во внутреннем коридоре, рыдая и будучи не в силах заснуть. Потому мое появление стало для нее настоящим воскресением из мертвых.
Tags: книги
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 7 comments