vaga_land (Сергей Некрасов) (vaga_land) wrote,
vaga_land (Сергей Некрасов)
vaga_land

Categories:

Вниз по Пинеге-15. Кучкас («Расплата к старости пришла…»)



Вчера написал о пинежской деревне Кучкас, а сегодня решил посмотреть, есть ли что-нибудь о Кучкасе в последней книге Леонида Невзорова «Бродяжьей следью», которую я читаю медленно, и все еще не дочитал. Оказалось, что есть.



«К Валентине Дмитриевне Ильиной я зашел с небольшим дорожным презентом - пачкой чая. Узнал, что у нее накануне, в последний день августа, был день рождения, да еще и юбилей - шестьдесят пять лет. Она встретила меня широкой, приветливой улыбкой. Было видно, что человек очень больной. Возле стула (с которого она так и не поднялась во время нашего разговора) была прислонена клюка. Несчастье произошло с ней не столь давно - разбил паралич. Но, слава Богу, говорит, хоть и с ходулей, но еще способна передвигаться, да и речь хоть и плоха, но вовсе не отнята. Как юбилей отметила? Скромно, ответила. Две подруги зашли, попили чайку, вот и все. Кому нужны немощные люди? Да еще заглянула Галина Андреевна Родионова, бывший директор школы. От ветеранов принесла открытку, поздравила. Сказала, что на подарок у ветеранов нет денег, бедная организация.
«А я и радехонька! Не в претензии. Проведали - и то ладно. Хошь в юбилей кто-то вспомнил обо мне. Народу-то по улице кучи ходят, да всё мимо. Такова доля пенсионная, а уж о больном и говорить не пошто - забыт, как кулик. А сколь робила-то, сколь трудовых годов за плечами? Только в сельпо двадцать четыре года отслужила. Начальником не была, а торговала, поваром, пекарем - на всех должностях пробовано.

“Из Кучкаса я родом-то. У мамки, Параскевы, девятеро нас было (теперя почти никого и не осталось в живых). А хорошо жили, весело. Так и вернулась бы туда обратно, хошь бы на носилках согласилась. Да некуда, деревня-то вымерла. А от всего нашего богатства одна баня на болоте осталась, да и та покосилась до земли-матушки, сгнила. Халья, Урывок, Холмик, Лавсой - все это на слуху осталось, все родное. За баней рада, сырина, там траву косили, и тут же ягоды коврами - морошка, клюква, брусника. В Нюхче-то нашу деревню Украиной звали: "Вы на Украине живете".
Таежных даров вволю. Не надо искать, сами в руки просятся, под ногами суются. Ступил на болото - морошки жел¬еет, что одуванчики на лугу. Куда ни шагни, там и клюква. Мама, пока баню готовит, ягод похватает, натолчет, водой зальет из родника - вот тебе и морс. После березового веничка больно добро! Помню, я с дядей Васей за мясом ездила. Он убьет лося, меня и зовет в помощники:
- Валька, поехали!
И работа в Кучкасе всем была. Я помню колхоз имени Сталина. Коров держали, овец, свиней. Все это на моих глазах. И я тут же трудилась до восемнадцати лет. Ленивой никто не называл. А гулянки какие были! Всей деревней веселились. А мы-то жили неплохо, пока отец здравствовал, Дмитрий Матвеевич Морозов, с ним - как птенцы за пазухой. Он был фронтовик. Помер девятого мая. Помню, Пинега пошла, радио заговорило - всех с Победой поздравляли из Кремля-то. Я в избу прибежала (позвали), татка еще теплый был. Лежал на постели. Мама сказала: “Давай-ка, девки, спустим его на пол”. Медалей-то у него целая кружка была, но не сохранились. Внуки все разбазарили, разбросали. Тогда не ценили награды-то, их ведь не съешь. Да что там ордена, коли вся деревня исчезла, как после бомбежки. Войну выдержали, а перестройка сломала. Картина, как на кладбище. И жизнь камнем черным вниз покатилась”».

Если первая собеседница Леонида Невзорова живет в бывшем леспромхозовском поселке Сосновка, где живут многие, родившиеся и выросшие в Кучкасе, то вторая живет в Кучкасе и сейчас. Но где? Невзоров пишет о жилой «курной избушке». Видел там пару таких, но признаков жилья не заметил.



«В Кучкасе я не мог сюда не зайти. Деревня практически пустая, но обойдешь не сразу — долго тянется. Слышал (и не раз) о курных избушках в прошлом. Вот такую и увидал. Видно, что жилая. Хоть с кем-то поговорю, подумал, узнаю про деревню. Потому и зашел - можно назвать хижиной, можно назвать и хлевом, а можно и землянкой. Кому как по вкусу. Внутри вселенский хаос. Две как бы половинки: в одной провисшая кровать, застеленная тряпьем, напоминавшим раздерганное одеяло, в другой - большую часть занимает русская печь, а все остальное пространство заполнено, в том числе и на полу, пустой посудой, давно не мытой. Здесь живут по принципу «куча мала».

Как только я появился, двое молодых людей — парень и девушка - сразу вышли наружу и уединились в полуразваленной баньке. На кровати (за все время нашей беседы она так и не поднялась) осталась сидеть старушка, на прикидку - где-то за семьдесят. Она не заметила (наверное, уже привыкла) моего удивления от увиденного бардака и нищенского, словно задавленного петлей, жилья. Сказала про вышедших:
- Это мои внуки, Лена да Генка. Парень-то раньше на вахты ездил, а теперь не взяли. Ко мне и прибился. Девка тоже без работы. Да еще сын есть, Степан, нигде не работает. Женка от него уехала в Краснодар. Живем-то в Кучкасе, брошенной деревне, где тут устроишься. Можно бы к Седуновой в лагерь для подростков (она тут много лет им управляет), да туда и без нас охотников хватает. Да и летом только лагерь, а как кончился он, тут хоть волком вой. Да их и хватает зимой-то. К колодцу подходят. Медведи по деревне бродят, не боятся нас. Вот и перебиваемся втроем. Да еще кобылу Степан держит. А куда без нее? Зимой-то только в двух домах печки топятся, в нашей хибаре да у Петьки Соколова. Один живет, разошелся с женкой. Без лошадки нельзя. Снегу-то нанесет, а дорогу к нам не чистят. Только на лошади и пробиваемся. Надобно за продуктами в Нюхчу ехать. Сам знаешь, не близко. Сам, видать, пешком пришел, смерил дорогу-то».



«Я на самом деле пришел сюда лесным длинным волоком. Продолжил расспрашивать старуху. Звать ее Галина Степановна Мамонова.
- А что, Галина Степановна, разве нельзя в Нюхчу переехать и там жить?
- А на какие шиши? Дома там не купить. Пенсия-то моя мала, а, окромя меня, трое иждивенцев. Пол-избы купила, поставила. Тут, видишь, и ютимся. Привыкли.
- И на одну твою пенсию существуете?
- Вся денежка в моем кармане. Как-то, слава Богу, перебиваемся. Мало заработала-то я, а много трудилась. Вишь, не могу с постели подняться, чаю бы тебе согреть (молодежь-то убралась, видать, стыдно за грязь-то. Им бы покурить да пивка попить, боле ничего и не знают. Да я их и не торгаю, мне миску подадут - на том спасибо). Работа была тяжелая, все у скота, с коровами да телятами. Раньше ведь все вручную трудились в животноводстве, никаких механизмов. Навоз наружу волочили в корытах по-бурлацки. Даже плечо, бывало, станет розно от веревки-то, что серпом, вмятину сделает. Ведра с колодца с улицы на коромысле таскали. Попробуй-ка запаси на все стадо, вон сколь воды надобно, не одну бочку. А расплата к старости пришла. Вот теперь ноги и не ходят, вся выдохлась, вся больная, живой волочинки на мне нету. В военные-то годы досталось - вспоминать страшно. С Круглыша (болота) мох ели, солому жевали. Скотина с рады не ела, морду воротила, а мы на стол. Чем только не набьешь желудок-то. Голодали, как собаки. Кабы не корова, так и вовсе померли бы, не жалилась бы тебе ныне.

Я четыре-то класса здесь в Кучкасе и училась. Эво-дя на угоре школа, она и теперь стоит. Раньше называлась церковно-приходская. С царских, почитай, времен строена, а и теперь крепка (Седунова купила). В колхозе трудодни, хлеба не давали. Отца, Степана Николаевича Мамонова, рано лишились. Мама, Марфа Поликарповна, с шестерыми одна осталась. Девкой стала, замуж вышла. Фамилию-то так и не сменила. Муж, Николай Макарович Цыганков, из вербованных. С бригадой приехали телятник строить. С ним и сошлась, не списывалась. Не больно много и пожили-то.

Вишь, как я тебе все нарисовала. Все худо да худо. Это так в рассказе, а если подумаешь да на нынешнюю жизнь раскинешь, то вовсе не так и плохо было. Небогато жили, да надежно. Сердцевина-то у дерева не гнилая, так и дерево не падает. Земля нас держала, работа. А не стало ее, вот и сама деревня загнулась. Видел, все поля заросшие уже, а пожни за рекой забытые. А там когда-то стога стояли. Стары-то не могут землицу холить, а молодые не хотят».



«А Кучкас большой был. Народу в каждой избе толпа. Три телятника, свинарник, три конюшни. Все трудились. Наш колхоз богатым считался, и платили на трудодни больше, чем в иных, в той же Нюхче. А попервости, после революции, коммуну создали. Богачей раскулачили. Нашей семье – отец сказывал - достался, как беднякам, дом от кулака - с передом, с поветью, с проулком. Грех жаловаться на советскую власть. Все делали по справедливости. А ныне все богачам валят. Сначала наш колхоз к Нюхче присоединили, а после вовсе в Суру передали. Так и похаяли все нажитое, разорили, раскидали невесть куда. Слово-то какое дикое придумали - неперспективная. И Кучкас туда же. Вот и сгинул он. Какие дома получше, вывезли, а эти оставлены догнивать. Вот я живу на гроши, кормлю еще троих на малую-то пенсию, а хошь бы кто заглянул, хошь бы помог какой копейкой. Может, из этой лачуги бы переселили куда получше, помогли. Помрешь, так могилу не выроют. По-людски боле не живем. Ну да ладно, это я к слову, обиду в себе таю. Проживем как-нибудь и в этой избенке: большим дождем не мочит, бурей не снесет...

Ты вот про икотниц спрашиваешь, про старину. Хорошее-то все в прошлом осталось, а что сегодня деется, сам, небось, видишь, коли глаза не замазаны. Ну, а про икоту я мало что тебе и скажу, а вот матюгов могу насыпать хоть с короб. Шучу я так. У нас моей тетке один старик посадил икоту. На глазах стала таять, так ее жмет, так жмет, к смерти гонит. Да нашлась сведущая бабка. Подсказала: завари-ка коренья от калгана да попей несколько раз. Тетка так и сделала. После третьего раза рвота ее охватила - выблевала целый нарост, вроде лягушечьего. И не стало боле жать-то, раз освободилась от порчи. Икотницы (они и теперя не перевелись, только затаились) все могут: и вшей напустить, и мышей внутрь-то, и веретельниц...

Я поблагодарил ее за разговор, пожелал ей здоровья, сказал:
- Вижу, хоть и сетуете вы, Галина Степановна, много, и досталось вам в жизни, не приведи Бог кому, а все одно остались вы доброй женщиной.
Она в первый раз за время нашего недолгого общения широко и как-то симпатично улыбнулась, согласно качнула головой:
- Прозорлив ты, видать, прохожий. Двери всегда распахнуты, всех принимаю. Люди-то и говорят: пойдем к бабке Гале, так она накормит и напоит».
Tags: Архангельская область (Пинежье), вниз по течению (Пинега)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 8 comments