Нюхча, это небольшая речка, правый приток Пинеги. На одном ее берегу стоит деревня с таким же названием, на другом берегу, за речкой – деревня с названием Занюхча. Вроде бы все просто и понятно. Если бы…
Перед отъездом на Пинегу, я прочитал в Интернете описание сплава по Пинеге в 2010 году, где человек упомянул, что в Занюхче есть гостевой дом, что его владелец, которому он позвонил, приехал к берегу на мотоцикле, и помог отвезти лодку и вещи до дома, а за ночевку взял 200 рублей.
- Почему бы и мне не остановиться в гостевом доме? - подумал я. – Осмотрю за день обе деревни, переночую, и поплыву дальше.




К Занюхче я подплыл около двенадцати дня. Остановился возле ручья, поднялся по левому, более пологому обрыву, и спросил мальчишку лет семи-восьми, катавшегося на велосипеде:
- Это Занюхча?
- Нет, - ответил мальчишка. – Это Нюхча.
Странно, почему Нюхча? Зашел во двор ближайшего дома, где двое молодых парней строили сарай.
- Как называется деревня?
- Нюхча, - ответил один.
- А Занюхча где?
- Дальше…
Спустился с берега, почесал затылок - делать нечего, гостевой дом ведь в Занюхче, а не в Нюхче. Сел в лодку, поплыл дальше.




Проплыл мимо высокого берега, поросшего сосняком, около полукилометра, стали видны луга и другая деревня за рекой. Нет, тут что-то не так, больно далеко идти до той деревни. Снова пристал к берегу, поднялся наверх. Тот человек, который ночевал в гостевом доме, не писал, что до деревни надо идти по лугам почти километр.




Поднялся еще выше. Вид с берега замечательный. Напротив большой песчаной отмели в Пинегу справа впадает заросшая кустарником Нюхча




Неподалеку на берегу памятник с оградкой стоит.








На берег пришла пожилая женщина, стала косить траву и укладывать ее на телегу. Подошел, спросил, что за путаница с названиями деревень.
- У нас кто в какой деревне живет, тот ту деревню Нюхчей и называет, - объяснила она, - А другая деревня для этого человека – Занюхча.
- А о гостевом доме что-нибудь слышали?
- Так он там, у ручья.
Она махнула рукой в ту сторону, откуда я только что приплыл. Мда… Как говорится, моя твоя не понимай. Знал ведь, что у местных жителей дорогу надо два или даже три раза переспрашивать. Теперь придется плыть назад.




Делать нечего, поплыл назад. Причалил возле сурово покрашенной «Казанки», снова поднялся на берег, зашел в ближайший дом, попросил женщину позвонить хозяину гостевого дома.
- А у нас их два.
- Что, оба работают?
- Да нет, один почти построили, да недостроили, а второй не дом, а квартира, только хозяин не здесь живет, а за рекой.
Я почувствовал, что снова начинаю запутываться. Попросил позвонить хоть кому-нибудь. Трубку сняла женщина. В ходе разговора ситуация немного прояснилась. У них не гостевой дом, а квартира в четырехкомнатном доме. Дом находится неподалеку от того места, где я причалил, а сами они живут в другой деревне, за Нюхчей. Мужа сейчас дома нет, но скоро он придет, и она пошлет его ко мне. Мотоцикл у него сломался, но он с кем-нибудь договорится, и его привезут, или приедет на велосипеде. Я вернулся к лодке, и стал ждать.

Спустя полчаса на берег пришел подошел пожилой мужчина, и стал вычерпывать из «Казанки» воду. Я спросил, знает ли он хозяина гостевого дома?
- Лёлика-то? Знаю. У нас тут года три-четыре назад районные власти заговорили о развитии туризма, о том, что туристы к нам валом повалят, будут ездить как по «Золотому кольцу», из деревни в деревню, вот он и решил свою свободную квартиру под это дело переоборудовать. Не он один. Татьяна Седунова из Сосновки, та, что детский лагерь в Кучкасе открыла, тоже стала у нас гостевой дом строить. А потом все разговоры о туризме закончились. Туристы к нам так и не стали ездить, Седунова даже дом не стала достраивать. Он вон там, неподалеку стоит, а четвертый дом от него – дом, где Лёлик квартиру для туристов оборудовал. Сходи, посмотри.

Я перешел ручей, и стал подниматься по крутому склону. Ого, тут и налегке-то трудновато забраться, а если еще лодку с вещами сюда затаскивать? Надежды на спокойный отдых в Нюхче стремительно развеивались.




Поднялся на берег – действительно, недостроенный дом совсем рядом. Строители все бросили, ушли, даже туалет не достроили.



Подошел поближе – увидел, что на крыше дома труба развалилась, и доски крыльца успели потемнеть. Похоже, еще в прошлом году здесь все работы закончились. Обычно, если свои деньги в дело вкладывают, стройку хоть как-то стараются законсервировать, так не бросают. Не на бюджетные ли деньги все это строилось? А раз деньги кончились, то и пропади все пропадом?
Вернулся на берег, посидел еще, подождал, но хозяин квартиры все не ехал. Может быть, и к лучшему, потому что тащиться с лодкой и вещами на крутой обрыв мне совсем не хотелось, да и тучи сгущались все больше, а попадать под дождь мне не хотелось. В третьем часу дня я поплыл дальше, так и не посмотрев Занюхчу.

Спустившись ниже по течению Пинеги, я причалил возле лодочных сарайчиков, стоящих на берегу, и решил пройтись по скошенным лугам в сторону Нюхчи. Ходил почти час. Дважды переходил русла ручьев, которые хотя и сильно высохли, но холодная жидкая грязь никуда не делась, дошел почти до самой Нюхчи, но подниматься к домам не стал. Вернулся, и поплыл дальше.





Несколько отрывков из главы о Нюхче из книги Леонида Невзорова «Бродяжьей следью» (Архангельск, 2012 г.).

«Я решил пройти к устью Нюхчи, туда, где она впадает в Пинегу. Это недалеко, с полкилометра все тем же лугом. Там увидел будку, а возле нее двух человек. Это оказалась семейная пара Тарасовых - Михаил Петрович и Татьяна Ивановна. Невдалеке паслось стадо буренок. Татьяна - моложавая энергичная женщина, много лет отработавшая дояркой, - мне пояснила:
- Очередь наша подошла пасти, вот потому и здесь. Двое суток надо пробыть в сторожах. Коров-то стало меньше. Ныне вот семнадцать выгоняем, а прежде до семидесяти стояло в подворьях. Тогда и пасти приходилось реже, раз в месяц, не чаще.
Возле будки гостеприимно полыхал костер, на нем уже неистово брякал крышкой до смолья прокопченный чайник. Тарасовы пригласили меня на кружку чая, выложили нехитрую снедь на траве. Я, признаться, не отказался от бутылки домашнего молока. Сразу всплыла больная тема - рухнувшая деревня, обездоленная, брошенная и забытая. Тем, кто отдал коллективному хозяйству свои лучшие годы (а такие Тарасовы), горько и обидно это сознавать.
- Осталось только за корову да лошадь и держаться, - говорят супруги. - Иначе бы лязгай зубами от голода. Силы еще есть, не старые ведь, желание есть, а работы нет. Обрезали ее у нас, как пуповину.
Татьяна указывает мне на реку:
- Вишь, вон лошадь с телегой на ту сторону поехала. Раньше бы такое не приснилось, чтоб вброд Нюхчу в самом устье можно перейти. Все изменилось в худшую сторону. И река-то иссушилась слезами от этих лесорубов, доконали ее, лишили родникового исподья. Вся обмелела. Вишь, кругом пески, дно везде глазом прохватишь. Теперь и половодья-то настоящего нет, вода на луг не заходит. Раньше, коли вешница, так вот эту будку, что возле нас, по окно захлестывало, на моторных лодках тут ездили. Последнего продуху лишают нас, деревенских жителей. От своего-то дома не уедешь. Что мужикам-то остается? Одно - вино пить.
Татьяна, видимо, намекала, в том числе, и на своего мужа Мишу. Уже к вечеру я увидел его валяющимся возле одной избы мертвецки пьяным. Правда, на то была и веская причина: по случаю смерти одного мужика его приглашали на рытье могилы. А там, понятно, хорошо поднесли. На другой день я, впрочем, увидел Михаила уже в бодром здравии, он хлопотал на своей усадьбе. И был совершенно трезв. Пить-то пей, да дело разумей».



«На дороге я повстречал Ивана Кувалдина. Идет с ружьем, рюкзаком, корзинкой. Видать, за лесными дарами. Так и оказалось. Познакомились. Он коротенько рассказал о себе. Знакомая повесть. Ивану нет еще и пятидесяти. У него большая семья, четверо детей. В связи раньше работал, но сократили. Последняя опора у него осталась - свой дом. Кстати, новый, недавно построил. Но на будущее - прогноз мрачный. Дом-то, того и гляди, может остаться без хозяина. Как-то выпил, разоткровенничался с сыном:
- Буду помирать, так тебе дом-то отпишу. А тот его огорошил:
- А зачем мне, батя, я его продам, коли так. Чего в Нюхче-то делать?
Тут хоть раздуй губу, а разобраться - прав сынок-то. Все в селе идет на слом.
Мы с Кувалдиным остановились возле заколоченных зданий. Он мне поясняет:
- Это бывшая столовая, это совхозная контора.
Не поленился, вывел меня за околицу - там видны остовы от бывших ферм. Остались лишь груды камней (мне вся эта картина чем-то напомнила уличные парижские баррикады, описанные Гюго: за ними хорошо укрываться от пуль).
- Вот и все, - говорит Кувалдин, - что прежде называлось коровниками и телятниками. Разворовано, растаскано. А ведь я когда-то смотрел генеральный план нашего хозяйства, так, веришь, там все было предусмотрено для нормальной жизни крестьян - и клуб, и стадион, и даже плавательный бассейн. И все эти мечты стали бы реальностью, не сомневаюсь, если бы не перестройка. С перспективой трудились, с полетом, с надеждой. Ругают советскую власть, кому не лень. В родной колодец плюем. Да при той-то власти жили, а ныне бедствуем. Так что я за социализм. Капитализм подарил мне безработицу. Делать нечего. Вот и побрел в лес, смотришь, какой гриб найду, утку застрелю. Меня к лесу-то отец привадил. Мало он пожил-то. Мог бы и дольше, кабы послушался фельдшера. Направляла в больницу в город. Сказал: не поеду. Лучше, мол, помру. А у меня в тайге есть своя дальняя изба. Там и прикалываюсь. Вот картошку выкопаю - и туда сразу недели на две. За Кучкасом есть озера Боровое, Глушенец - мои угодья. Уйду туда надолго, до снега. Лодка там имеется, сети, все, как положено. Жаль, изба, как говорят, на проходе. Раз пришел - все замусорено. Вместо охоты целый день убирался, расстроился крепко. А так жить можно. Я зарыбил озера. Теперь сетку брошу - на жареху-то словлю рыбы».



«О Жигалове в Нюхче я уже изрядно наслушался. Все его хвалили. В последние годы он работает в школе, но большую часть своей жизни посвятил сельскому хозяйству. Всегда славился как отличный организатор, деловой мужик. И поэтому мне не терпелось с ним поговорить на эту тему.
Жигаловы встретили меня очень приветливо. И хотя сами были с дороги, но тут же накрыли богатый стол, стали меня потчевать деревенской закусью (собственные дела были отложены в сторону).
Михаил Петрович рассказ вел кратко, без лишних слово и эмоций. Больше ссылался на цифры. О себе сказал мало. Упомянул только, что родился в день рождения Ленина - 22 апреля. В семье рос старшим, поэтому с самого начала чувствовал ответственность за свои поступки. Поехал учиться туда, куда и желал — в Вельский сельхозтехникум. Окончил его, получил специальность механика, поработал, взяли на службу в армию.
Надо отметить, что в роду Жигаловых издавна мужчины славились своим умением, мастеровитостью. Отец, Петр Михайлович Жигалов, был спецом и по металлу, и по дереву. Свои навыки передавал сыну. Но особенно знаменит в Нюхче был дед, Михаил Павлович Жигалов. Он как оружейник имел даже свое личное клеймо. Ему заказывали ружья со всей округи еще в старые времена. Раньше были «кременухи», «от камня стреляли». Дед в своей кузнице (под нее было отведено старое гумно - все на сквозняках) и изготовлял ружья почти все вручную. Высверливал стволы, спаривал их, ладил замки. В ходу только сверло да наковальня».



«Отслужив, Михаил Петрович вернулся на родину. … Восемь лет отработал управляющим Нюхченского отделения. В те годы он сумел сделать его не только крепким, но и процветающим, одним из лучших в совхозе. Была введена цеховая структура управления (растениеводство, животноводство, мехцех и строительство). Два коровника, телятники. Общее поголовье достигало до восьмисот голов крупного рогатого скота. Да еще плюсом полета лошадей. Зерновые, картофель, однолетние. Больше шестисот гектаров сенокосных угодий. Причем пожни были в большинстве малые, не больше гектара («где лужок, там и стожок» - так говаривали), да еще разбросаны на многие километры. Осваивались речушки и ручьи - по Пышенце, Нюхче, Полтоме. В основном конно-ручным способом. Было таких звеньев до семи. Одно в среднем запасало до ста тонн сена.

«Каждое лето создавался лагерь труда и отдыха. Всем ребятам находилось дело в деревне. Никто не шатался, как нын¬че. Ребята помогали выращивать овощи, огурцы, капусту, в конно-ручных звеньях трудились. У нас имелась даже своя совхозная столовая, в которой - за этим я специально следил (говорит Жигалов) - чтобы готовили обеды и дешево, и вкусно. Летом туда ходили даже семьями (в избе печку не топили, и без того жарко)».

Потом на село стала поступать мощная техника. Могли бы жить еще лучше. Ведь только одна Нюхча давала государству до ста тонн мяса, а весь совхоз «Сурский» практически кормил население двух леспромхозов — «Сосновского» и «Лавельского». Потом начался разброд, стала падать дисциплина. От должности управляющего Михаил Петрович отказался сам на общем собрании. За ним быстро сменилось еще несколько руководителей отделения, а затем все распалось.

- Зачем это сделали, - возмущается Михаил Петрович, - не понимаю? Для чего убили сельское хозяйство? Приехали варяги, обанкротили. Задушили селянина ценами, налогами, не выдавали даже куцые зарплаты. Теперь вот многие устроились на пособия по безработице. Учим тунеядству. Разве в деревне не найдется дела человеку? Прежний крестьянин над этим бы посмеялся. Труд - основа всему, всей жизни ядро. А тут молодые мужики сидят по домам, а то шляются по деревне в погоне за бутылкой. Вон взгляни у меня в окно. Видишь, какая гряда капусты. Да и других овощей полно. Картофеля большие полосы. Есть ли время для безделья? Выращивай что-то на огороде, держи скотину в хлеву. Надо это заставить делать, а не платить дармовые денежки. Безработица - это лазейка для лодыря».