vaga_land (Сергей Некрасов) (vaga_land) wrote,
vaga_land (Сергей Некрасов)
vaga_land

Categories:

В плену у моря (рассказ зверобоя)

Мезенский залив 550.jpg

В 1929 году, 10 февраля, я, Селиверстов Фёдор Яковлевич, отправился из Долгощелья (место родины) на промысел тюленя на остров Моржовец. И прибыл туда 15 февраля. Наша бригада состояла из 7 человек. Бригадиром был Буторин Михаил Ильич. Бригад из Долгощелья — 8. Первое время нашего пребывания на острове Моржовец зверя не подносило. Почти круглые сутки поочерёдно держали сторожевые посты на возвышенных местах острова, в разных местах, заселяемых зверобоями. Днём осматривали море с помощью биноклей, а в ночное время ловили чутким ухом привычного зверобоя каждый шорох движущего льда. Рев детного зверя дело привычное (не новое), его всегда можно отличить и определить, много ли зверя, как далеко находится он от берега. Все горели желанием добычи зверя, от этого зависят заработки зверобоев. Но зверя не подносило, всё же мы днём выходили в море во время прилива и караулили зверя на водушках (в полыньях). Детный лёд не подносило, удачи не было.

20 февраля я заболел гриппом.

21 февраля — температура 40 градусов.

22 февраля днём я почувствовал немного полегче, и вечером появилось желание поужинать. После ужина в 9 часов вечера товарищи по промысловому делу обычно пошли на угор слушать рев зверя, какой бывает при приближении залёжки, также и я из-за любопытства пошёл туда слушать, но товарищи, предупреждая о моей слабости, послали меня обратно. Царила мёртвая тишина по общежитию. Зверобой изредка во сне вскрикивал: «Бей зверя» и затем: «Прости» и опять всё стихло.

Истекший день в тяжелом труде. О приближении зверя имелось предположение, а посему днём все были в море, а часовой — на посту. Около 2-х часов ночи 23 февраля наши сторожевые сообщили о приближении залёжки зверя. Все зверобои нашей бригады через 5—7 минут были готовы в бой. Бригадир поставил в известность, что течение воды приливное, будет держать лёд у берега час, но, принимая во внимание направление ветра на гору зюйд-вест, может продержаться лёд до часу с четвертью. Кормчий дал команду: "Счастливый путь, не ошибайтесь, учтите местные условия".

Но мне, как больному, он ничего не сказал. По состоянию здоровья я должен был остаться, но я пошел за ними. В одежде больного я пошел с запоздавшим товарищем Увакиным в море. Мы должны были заправиться лямками, поводками и взять багры, находившиеся в лодке на угоре. Но поводков мне не удалось найти. Очевидно товарищи забрали их с собой. Я должен был идти обратно к избушке, отрубить конец верёвки, а Увакин мне посоветовал нагнать впереди товарищей. Заправившись поводком, я отправился в море последним. Я сомневался в точности сведения бригадира о состоянии тороса о том, что в течение такого времени лёд будет лежать сплошной массой. Тем более, я не имел часов и не наблюдал за приливом воды. По пути в море, шагая по мелкобитому льду, я видел товарищей. Они шли в гору и тащили за собой убитых тюленей. В это время мне удалось убить трёх бельков. Для меня юрок был мал, и я предложил Увакину захватить мою добычу. А сам отправился дальше всех.

Впереди ревёт зверь, много зверя. Можно будет убить много голов. Жажда удачного промысла увлекла меня от тороса. Торос был далеко — на расстоянии километра. Когда я удовлетворил свои промысловые страсти, начал продвигаться к берегу. На пути встретились препятствия, лёд стал редким, хотя сильный ветер дул в гору, в сторону острова. Обратное течение оттянуло лёд от тороса (читай — припая. — Л. С.). После нескольких попыток я должен был прекратить движение в гору. Я понял — бригадир неправильно определил время, в течение которого лёд будет держаться у припая. Поблизости нет товарищей, нет никого. Ночь была лунная, и на горе хорошо видна постройка — баня. Я кричал: "Товарищи, помогите, лодку!". Я снял рубаху и начал махать ей. Несмотря на хорошую видимость (а видно было хорошо во все стороны), мои сигналы не получили ответа. Дело безнадёжное, и я отдался на волю судьбы.

Время шло, меня отнесло далеко от острова, как быть? Очутившись в тяжелом положении, я начал думать о том, как искать спасения. Чтобы спасти жизнь, нужно идти по льду на зюйд-вест (юго-запад). Если мне не удастся удержаться этого направления, течение снесёт меня к полуночи далеко правее острова. Я хорошо знал это — это закон природы, но как идти? Кругом меня мелкобитый лёд, одиночные льдинки. Бесполезно биться, бесполезно воевать с преградами природы.

Если мне придётся искупаться в холодной воде, дело примет плохой оборот — мороз сильный. При таком морозе мокрая одежда в миг превратится в холодный ледяной ком. На мне была малица, кожаные бахилы, продуктов, спичек, компаса, часов не было. Ведь я вышел, не рассчитывая на длительное путешествие, я спешил и далеко не хорошо снарядился в путь. Начал падать снег, мне удалось точно определить, где находится берег. Я стоял на месте: "Откуда дует ветер?" — думал я. — Как выйти на гору?" Этот вопрос мне пока не удалось решить.

23 февраля

Приливная вода поднесла меня к острову. В полночь я был в семи—десяти милях от берега. Теперь мне удалось определить своё местонахождение. Я угадывал, где находятся мои товарищи. Я недалеко от берега о. Моржовец. Здесь самолёт Севморфлота, он обслуживал зверобойные суда: отыскивал для них залёжки зверя. Теперь, если мне не удастся выйти на гору, я получу помощь от самолёта. Он поможет мне, когда ветер утихнет. Он вылетит на разведку, он заметит меня, бросит одежду, продукты и укажет, где он сможет принять меня.

Но пока морозно, свирепствует ветер и падает снег. Надо держаться. Кругом меня было много зверя, очень много. Вечером я подумал об отдыхе, о том, где остановиться на ночь. Я находился на плавающей льдине. Но среди льдины я заметил углубление, напоминающее воронку. Я окружил её с боков льдинами и укрыл сверху, так лучше сохранится тепло. Здесь я убил несколько зверей и, отделив сало от шкур, устроил постель: отверстие между льдинами, чтобы моё жилище не так заносило снегом. Но всё же в моём жилище было очень холодно, и мне часто приходилось выходить на льдину, прыгать, размахивать руками и даже кричать, иначе бы я окоченел. Кругом ревели бельки, они ползли навстречу мне к моим ногам, они искали своих матерей, но я убил их и постелил несколько шкур в своей хижине. Когда ревели бельки, я невольно думал о том, как будут плакать мои ребята, если я погибну здесь на этой льдине. А ведь моя семья совсем недалеко, почти на глазах.

24 февраля

Я нахожусь на той же льдине. Теперь подсчитал точно: она имеет в диаметре около 20 метров. Кругом меня много зверя. Я снова решил побить зверя и сволочить его в кучу. Когда улучшится погода, думал я, самолёт увидит меня, я вернусь к товарищам, и они помогут перетащить промысел на берег. Я пристально осматриваю горизонт, но не заметил ни одного судна. Надо бить зверя, но не растрачивать свои силы. А ветер дул всё свирепее. По зорям, по восходу и заходу солнца я определил, что будет шторм. Меня сильно мучил мороз. Временами начинали гаснуть надежды.

Спасёт ли меня самолёт? Встречусь ли я с ледоколом?.. Вряд ли... Идти! Но куда? — не знаю. Льды покрыты снегом, идти очень трудно, почти невозможно. Я устал, я выбиваюсь из сил... Но вот к вечеру ветер утих, и небо прояснилось. Давно тянет этот ветер, думал я. Он должен пронести лёд к Канинскому берегу. Путь будет хороший — лёд крепкий. Приближался вечер, но я рассчитывал на свет луны и направился к мысу Канин. Я очень хочу есть. Что делать? Решил убить белька и съесть сердце, оно вкуснее мяса (бывало в практике). Но сырое мясо мне показа¬лось противным, а хлеба не было. Мне сделалось дурно. Тёплое мясо невкусно — думал я и попробовал съесть сердце и печень, сначала заморозив их. Но и мороженое мясо я есть не мог. Попробовал пожевать ремешок. Вечером я покинул своё жилище. Я держу направление на ост. Надеялся выйти к мысу Канин. Всю ночь я шел среди густой залёжки. Продвигался очень медленно, выбиваясь из сил, хотел пить. Но пресной воды нигде нет. Правда, верхний слой льда бывает пресный. Я ел лёд и снег. Долго мне не удавалось утолить жажду. Ежеминутно я глотал комья снега, не выпускал снег из рук. К утру залёжка осталась позади.

26 февраля

Погода хорошая. Весь день иду по старому направлению. В ночь на 27-е решил отдохнуть. Ночевать пришлось под открытым небом. Я не засыпал, не мог и не должен был засыпать. Я боялся замёрзнуть. Ранним утром я снова двинулся в путь по направлению к востоку . Лёд был покрыт плотным слоем снега. Ноги уходили в снег по колено, то и дело я проваливался по пояс. Я чувствовал, что дальше идти не в силах, а земли всё еще не видно. Я взобрался на высокий ропак и осмотрел горизонт. Ледокола нет, ботов тоже не видать. Немного отдохнув, я решил опять идти дальше.

Сколько я шел, не знаю, наверное, до позднего вечера. Путь был утомительный. Дальше идти невозможно. Может я увижу землю, но её не удастся достигнуть. Впереди нет зверя. Зверя нет — это огорчало меня. Теперь я не смогу оборудовать снежную хижину. Еще раз я взобрался на самый высокий ропак и осмотрел всё кругом. Потом я спустился вниз, сел на льдину и долго думал. Я решил вернуться обратно туда, где находятся звери. Брезгливое отношение к тёплому мясу исчезло. Я был слишком голоден. Теперь я смогу подзаправиться печенью и сердцем и даже мясом.

Обратно я шел по гладкой, ровной льдине. Посредине льдины была трещина, но её занесло рыхлым снегом. Я не заметил её и провалился, упал в воду, но багор помог мне. Я выбрался очень быстро и не слишком промок. Выбираясь из прогалины, я истратил последние силы и теперь чувствовал себя совсем больным. Вечером я встретил несколько бельков, около них были проруби. Матки то и дело выходили кормить детей. Это обрадовало меня. Я убил большую утельгу и попробовал сосать молоко, но из этого ничего не получилось. Тогда я решил вырезать вымя и выжать из него молоко. Но молоко смешалось с кровью и стало нестерпимо противно. Кошелёк, который оказался в кармане, я стал использовать для собирания молока. В это молоко я добавлял снегу, мне понравился холодный напиток, но я не мог утолить голод и невольно вспоминал о наших бурлацких трапезах, о незатейливых блюдах, горячем чае и холодном квасе... и снова шел вперёд.

Уже поздно вечером я добрался до очень густой залёжки. Утельги (самки), точно чувствуя свою силу рядом со мной, изнурённым голодом, морозом и трудным путём, бросались на меня, скаля зубы, и я не рискнул идти дальше в глубь этой массы агрессивного зверя. Забравшись на выступ льдины, я выбрал путь, которым можно пройти, минуя массу лежащего зверя. Обход залёжки занял очень много времени. Наконец, я решил отдохнуть, убил тюленя и положил его шкуру в месте, наиболее защищающем от ветра, и устроился на ночной отдых. Но мой отдых был совсем незавидным. Хотя выбранное мною место было несколько защищено от ветра, меня пронизывал мороз, он достигал 25—30 градусов. Я снимал с ног бахилы и расстилал их на снегу. Садился на эти бахилы, подобрав под себя ноги, прятал голову в воротнике, снимал рукавицы, дышал на руки, а потом снова надевал рукави¬ы. Потом я устроил из своей одежды вроде спального мешка и, съёжившись, лёг спать. Лежавшие подо мной бахилы не промокали, но малица, её шерсть и кожа после многих ночёвок на льду и длительных путешествий по торосам и снежным сугробам насквозь пропиталась влагой. Она быстро замерзала и её было очень трудно подпоясывать — она не прилегала к телу. Ремень часто срывался, и я вынужден был подпоясывать тело поводком, но у меня уже не хватало сил подпоясываться как следует. (Кстати, молодые читатели, да думаю не только они, не знают что такое малица? О, это славная, самая главная зимняя одежда помора-промысловика. Это своего рода простая, свободная рубаха, сшитая из оленьей шкуры мехом внутрь. Верхняя её часть завершается широким глухим воротником, который плотно охватывает шею и надежно защищает горло от студёного морозного ветра. Длина малицы примерно до колен, внизу оторочена неширокой меховой опушкой. Рукава по длине руки, как правило, завершаются своеобразными рукавицами мехом внутрь — они являются своего рода продолжением и завершением рукавов. Рукавицы пришиты к рукавам так, что ими можно пользоваться по мере необходимости. А если надобности в них нет, они просто присутствуют как завершающие детали рукавов. Малица, как правило, стягивается кожаным поясом, при этом немного приподнимается и не мешает свободному движению ног. Поморская малица это, безусловно, изобретение ненцев и других северных народов, удачно освоенная поморами-зверобоями. Между прочим этой лёгкой, теплой и уютной одеждой охотно пользовались многие поколения зимовщиков, полярников да и всего северного люда — от стариков до маленьких детишек-северян. — Л. С.).

28 февраля

Ветер стал тише. Пошел снег. Я медленно продвигался на юго-запад. Но не могу найти ни острова, ни несяков (несяк — огромный ледовый торос, стоящий на мелководье на грунте. — Л. С.). Ночую на льду.

1 марта

Не меняю направления. Иду по ровному льду. Около полудня заметил несяки. На пути заметил утельгу, взял сердце и вымя. Уже к вечеру я с трудом забрался на несяк. Лёд пронесло впереди и позади меня, а под ногами ломались льдины.

4 марта

Третий день я не покидаю своего нового убежища. Погода была тихая, облачная. Я заметил самолёт, но он пролетел мимо меня. Я махал рубашкой, подавая сигнал, но он не заметил меня. Описав круг, он улетел. Прошел час, я снова увидел самолёт. Это он, он заметил мой сигнал, сейчас он сбросит мне одежду и пищу и укажет куда идти — думал я. Но самолёт снова пролетел мимо. Последние надежды на спасение исчезли. Я осмотрел горизонт: ледоколов и ботов тоже не было видно. Впереди смерть...

5 марта

И всё я сижу на несяке, живу, наблюдаю за направлением ветра — зачем? Ну, возможно, ветер поможет мне выбраться на берег. Может меня вынесет на дрейфующей льдине, куда? На остров Моржовец или на мыс Абрамов. Кажется, я голодаю десятый день. Говорят, что люди могут голодать 12 суток. Возможно. Следовательно, осталось два или три дня. Надо идти, но куда...?

6 марта

Сижу на льдине и гляжу на небо. Ветрено.

7 марта

Лёд движется. Я решил спуститься на движущемся льду во время прилива к мысу Абрамова. Я разучился держать багор в руке. Теперь я держу его двумя руками, лямка висит на плече. Я иду по ровному льду, спотыкаясь, падая на каждом шагу. Зачем идти? Я снова вернулся на старый несяк.

8 марта

Мысль о близкой смерти не покидала меня ни на минуту. Я очень болел. Как жалко, что со мной нет ни карандаша, ни бумаги, нет крепкой фляжки. Я не могу записать даже несколько слов о своей жизни на льду, а обитатели моря могли бы извлечь полезный урок. В детстве мне пришлось перенести много трудностей в море. И отцу, и родне. Нет, я буду терпелив. Я не кончу жизнь самоубийством. Может записать несколько слов ножом на багре. Нет, это невозможно. А в то же время очень хочется сообщить о своих переживаниях.

10 марта

Ветер утих. Моржовец ясно виден. Я решил идти к Моржовцу. Сначала шел медленно, но постепенно согрелся. Я иду быстрей и быстрей. Я начинаю бежать. И снова появилась надежда на спасение, и силы точно вернулись. Вечером я перебрался на несяк, расположенный совсем близко от Моржовца. Здесь я решил переночевать.

11 марта

Утро, я сижу на плавающей льдине. Льдину несёт к острову. Я нашел белька, вырезал сердце и подкрепил свои силы. От брезгливости не осталось и следа. К вечеру я добрался до крайнего несяка, расположенного совсем близко от острова. Я не сплю, наблюдаю за движением льда и направлением ветра, как бы не поднялась пурга.

12 марта

Утром, когда рассвело, выждав удобный момент, я спустился в море. Мне было страшно, но другого выхода не было. Впереди остров, нас разделяет несколько километров. Через 2—3 часа меня поднесло на льдине к самому острову. Осталось шагов 200 до припая, но лёд разреженный, течение быстрое и движется оно прочь от земли... Ползком, с помощью багра, я добрался до самой крайней льдины. Я рассчитал так, что лёд будет проносить мимо земли, а с острова люди увидят меня и помогут выбраться на лодке. Я знал, что недалеко от берега живёт колонист Малыгин Степан Васильевич.

Яков Лейцингер. За тюленем 700.jpg
Яков Лейцингер «За тюленем».

И действительно, я увидел у припая лодку и людей, но я был уже далеко... Я стал кричать о помощи. Они услышали, спрашивают: "Ты кто, откуда?" Я уже с трудом кричу (полушепотом): "Фёдор Бугров, я уже 15 дней в море!". Пятнадцать дней! — кричал я, а счёт дням уже давно потерял. Два человека прыгнули в лодку и бросились ко мне. Через час примерно лодка подошла к моей льдине. Люди помогли мне забраться в лодку, вернее, они просто втащили меня туда, будто мешок, — у меня уже не было ни сил, ни кажется и сознания. За спиной у меня на лямке висело звериное сердце, я взял его на всякий случай. Помню, Степан Малыгин схватил лямку и швырнул всё далеко в море и сказал: "Хватит, скоро будем пить чай . Он дал мне кусок хлеба.

По пути к припаю мы встретили мелкобитый лёд, продвигаться трудно. Мы идём медленно. Я пытаюсь помочь Малыгину, подталкивая лодку багром, но он сказал: "Довольно с тебя, сиди уж..." Течение несло нас много ниже Рыбной к Михайловскому маяку. Наконец, мы добрались к припаю, а потом по воде до жилища Малыгина. Когда мы поднялись на гору и подошли к избушке, я оглянулся. Кругом было огромное ледяное поле. В избушке колониста мои спасители — Малыгин и Постников. Чтобы ознаменовать моё спасение, предложили мне выпить стакан браги. Я выпил брагу, мясной отвар и лёг отдыхать.

15 марта

Третий день я живу у Малыгина. Побрился. Теперь я чувствую себя почти здоровым, но сильно болят ноги.

10 апреля

Я долго мучился, не мог ходить. Когда мои ноги отогрелись, они болели очень сильно.

11 апреля

Меня доставили на радиостанцию. Я нахожусь в общежитии лётчиков. Меня возили в баню на Михайловский маяк. Я хожу с большим трудом. Из бани меня привезли в чунке.

13 апреля

Я живу в хорошей комнате. Меня хорошо кормят, каждый день мои ноги осматривает доктор.

25 апреля

Я здоров. Завтра меня самолёт перевезёт в Койду, а из Койды я вернусь к себе в Долгощелье.
Я эту запись составил, чтобы передать товарищам-промышленникам и вообще всем морякам свой опыт, чтобы каждый чувствовал, что бороться за жизнь необхо¬димо в любой обстановке.

Ф. Я. Селиверстов

Биографическая справка

«Селиверстов Фёдор Яковлевич из поморов Зимнего берега родился 1 марта 1887 года в селе Долгощелье Мезенского района. Его дед, Иван Иванович, в 100 лет еще стрелял в морского зверя.
Отец Фёдора Яковлевича, Яков Иванович, погиб на промысле. Перегруженная тюленями лодка при ветреной погоде опрокинулась. В студёной воде сотоварищи его быстро утонули. Необычайно крепкого сложения и силы, он долго держался на плаву и кричал о помощи. Мимо проплывала лодка земляков. Мужики просили кормщика взять его в лодку. Кормщик постучал по винтовке и сказал: «Я здесь хозяин! — гребите мужики». Надо было выкинуть из лодки тюленя — хозяин лодки не позволил. Лишь через год нашли утопленника в районе деревни Сёмжа. Ему не было еще 40 лет, а нашему отцу менее 3-х лет.

Рос с матерью, которая выхлопотала пенсию за погибшего мужа. В школу ходил всего полгода, отдан в няньки, а с 8-ми лет уже пошел на Мурман зуйком, где и прошел жизненную школу помора-промысловика. В Первую мировую войну призвался в армию, воевал в районе города Барановичи, где немцы применяли газовые атаки. Был ранен. В то время умерла его мать. Потом опять — в Долгощелье, на Мурмане, бывал в Норвегии. Ходил в Канин на лов рыбы, плавал сёмгу ("Плавал сёмгу" — ловил сёмгу плавучим неводом, "поплавнём"). на Кулое. Ходил на зверобойку. Всё это было источниками существования и смыслом самой жизни.

В двадцатых годах считался лучшим стрелком Беломорья в ледокольных кампаниях на промысле гренландского тюленя. Женился, вместе с женой, Клавдией Алексеевной, заново построил дом в Долгощелье, появились дети. Промысловые страсти в 1929 году чуть не привели его к трагедии. Как в Долгощелье говорили просто «в уносе», когда и по четыре человека в лодке с оружием гибли без следа. Его рассказ записал радист экипажа известного полярного лётчика Бабушкина, когда находился в общежитии лётчиков на острове Моржовец после дрейфа на льду.

В 1939 году в числе промысловиков Долгощелья и Сояны поехал в Ненецкий национальный округ на пароходе «Громов» для освоения края. Высадились на берег в устье реки Волонга. Жили в пологах, накрытых парусиной. Из плавника построил дом. Зимой 1940 года перевёз семью. Здесь в деревне Волонга рыбачил и охотился до осени 1961 года. Селёдка, сёмга, навага — рыбные путины дополнялись промыслом пушнины (в основном песца) и добычей морского зверя — нерпы, морского зайца. Если верить заготовителям пушнины, что 2—3 песца были равнозначны поставкам танка по ленд-лизу, то в годы войны поставлял колонны танков фронту ежегодно.

Побывав во всяких ситуациях, море познал досконально: и ветры, и течения, приметы перемен погоды, льдообразование, ориентировку по звёздам и т. д. ... Мастер на все руки. Превосходный плотник и отличный столяр, умелец по печному делу. Зверобойные избушки, бани, колодцы, мосты, склады, рамы или сундуки для невест, детские кроватки, ремонт домов да разве всё перечислишь. За его удельные лодки давали двойную цену. Ставные невода-гиганты, первое перекрытие на реке Волонга для концентрированного лова сёмги. Кадровый охотник. Не имея образования (обычного), успешно работал капитаном на мелких судах и катерах. Подыскивал небольшие площадки и принимал на них самолёты местных авиалиний, а при массовых уловах рыбы наваги малые транспортные самолёты сажал прямо на берег во время отлива. Потом долгое время был начальником авиаплощадки, колхозного радиоузла. Дом всегда был полон людей, все ботовские команды и извозчики рыбных обозов, командировочные, оленеводы. Практически все экспедиции находили приют и практическую помощь в ориентировке на местности.

Природный ум, сметливость. Рассудительность, самообладание, доброжелательность и громадный жизненный опыт всегда привлекали к нему людей и сам он тянулся к людям. Регулярное чтение газет (обычно вслух), радио позволяли ему быть в курсе событий в стране и за рубежом. Тяга к познаниям передавалась и детям. Родители — колхозники с далёкого Севера, имея на двоих полтора класса школы, смогли при огромном напряжении сил дать всем детям образование: пять дипломов, три из них — высшего образования. Родители на Советскую власть не в обиде. На вопрос: «Кто не взял деда в лодку и оставил его в ледяной воде?» — ответил: «Время было старое, жестокое. Но всё это закончилось и не надо знать, кто это сделал. Иначе невольно будешь коситься на этот род, а их дети и внуки не виноваты». Так и не сказал.

В 1961 году Фёдор Яковлевич и Клавдия Алексеевна вернулись в своё Долгощелье. Опять постройка дома на прежнем месте, материальная нужда как и раньше. Фёдор Яковлевич умер в 27 июля 1963 года на 77 году достойной признательности прожитой жизни.

А. Ф. Селиверстов (сын)».

Из книги Леонида Степановича Селиверстова «Родные берега» (Мурманск, 2012 год, 400 экз.).
Tags: книги о Севере
Subscribe

  • Веркольская «тарелка»

    Архангельская область, Пинежский район, деревня Веркола. Март 2015 года. Была-ли какая-нибудь польза от этого изобретения сумрачного пинежского…

  • «Нужда из всех щелей лезет»

    «В Архангельске осенью 1931 г. В. И. Смирнов был принят на должность научного сотрудника в недавно организованный Северный геологоразведочный…

  • Убийство на перевозе

    Переходя недавно Пинегу по мартовскому льду, вспомнил, что более ста лет назад здесь произошло преступление, о котором в 1909 году было написано в…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments