vaga_land (Сергей Некрасов) (vaga_land) wrote,
vaga_land (Сергей Некрасов)
vaga_land

Categories:

«Если коммунисты вернутся, меня неминуемо расстреляют…»

Широков_паспорт 400.jpg

«Хотя харьковчане уже не голодали, в целом жизнь в городе была убогая. Газеты и журналы отсутствовали, радиоприемники немцы конфисковали, развлечений не было никаких: кинотеатры, рестораны, танцплощадки не работали. Попытки возродить театр не возымели успеха. Особенно тоскливо было молодежи. Негде завести друга, негде познакомиться с девушкой, потанцевать, негде встретиться с возлюбленной. Общение стало трудно разрешимой задачей. Если даже в квартире и был телефонный аппарат, он все равно безмолвствовал: телефонную станцию взорвали советчики при отступлении. Почта тоже не работала, так что письма и телеграммы из нашего обихода исключались. Был единственный способ встретиться с нужным человеком — отправиться к нему (или к ней) домой пешком, что было небезопасно из-за охоты немцев на людей. Как молодому человеку воплотить в жизнь свои сексуальные фантазии? Как найти девушку? Где её искать? В двадцать лет эти мысли не оставляли меня.

Как-то осенью 42-го в наш комиссионный магазин кто-то принес фарфоровую чайную чашку с блюдечком. Фарфор был тончайший, почти прозрачный, расписанный сценами из японской жизни. Посетитель сказал, что у него есть полный сервиз на пять персон, с чайником, сахарницей и молочником, и он хотел бы сдать его на комиссию. Вскоре сервиз красовался в нашем магазине. Это действительно был очень своеобразный и редкий сервиз, изготовленный в Японии в конце XIX века, каждый предмет которого украшала сцена из японского быта. Фар¬фор был настолько тонкий, что, приложив к чашке палец, можно было изнутри разглядеть его отпечаток.

В конце сентября в магазин заглянул немецкий солдат, простой рядовой, и попросил показать ему этот сервиз. На вид немцу было за пятьдесят. Он вынул из кармана ювелирную лупу и принялся внимательно изучать фарфор. Осмотрев несколько чашек и блюдечек, он осведомился о цене. Считая сервиз очень редким, мы оценивали его высоко. Немецкий рядовой таких денег не мог иметь, и поэтому я уклончиво объяснил, что мы взяли сервиз на комиссию и сначала должны посоветоваться с владельцем. Солдат сказал, что придет опять, и ушел. Он действительно снова появился в магазине через несколько дней и подтвердил свои серьезные намерения в отношении сервиза. Он сказал, что готов заплатить за него большие деньги. Я осторожно поинтересовался, какую сумму он считает большими деньгами.
- Ну... Думаю, тысяч пятьдесят рейхсмарок,— ответил солдат.

В то время такая сумма была целым состоянием. Солдат пояснил, что до войны он работал в берлинском музее, который проявил большую заинтересованность в нашем сервизе. Он попросил разрешения сфотографировать его и сказал, что окончательное решение будет принято после того, как в музее изучат эти фотографии.
Я не упустил случая поторговаться, заявив что 50000 рейхсмарок слишком низкая цена за такую редкую вещь и что на сервиз есть и другие претенденты (и то, и другое было плодом моего воображения). Солдат обещал переговорить с директором музея насчет увеличения суммы, когда он через две недели будет в Берлине, и просил меня придержать сервиз в течение месяца, до его возвращения. Других покупателей у нас не было, так что мы ничего не теряли, согласившись выполнить его просьбу. Тем временем отец выкупил сервиз у владельца.

Пожилой немец произвел на нас серьёзное впечатление, однако сделка не состоялась, потому что он больше не вернулся. Не знаю, что с ним приключилось. Времена были такие, что случиться могло все, что угодно: шла война, и никто не мог рассчитывать на завтрашний день. А сервиз — это уникальное произведение искусства — остался у нас, к сожалению, ненадолго. Спустя два года он был уничтожен во время бомбежки, от которой погибла и моя мама.

С приближением зимы поползли слухи - наш единственный источник информации — о грандиозных битвах между немецкими войсками и советскими защитниками Сталинграда, которым было приказано умереть, но не сдать «город Сталина». …

Весь декабрь мы слышали глухие артиллерийские залпы, что означало приближение передовых советских частей к Харькову. Пора было подумать о своей судьбе. Что делать, когда фронт приблизится к городу? Если коммунисты вернутся, меня неминуемо расстреляют как дезертира. Я решил не доставлять им этого удовольствия и остаться в живых, уйдя от них на запад.

Между тем я наконец встретил девушку, которая мне действительно понравилась. Она зашла к нам в магазин, и мы разговорились. Оказалось, что мы оба учились в одной школе. Я её не помнил, вероятно, потому что она была на год младше, а быть может, потому что я часто прогуливал. Инна Коваль была миловидная: карие глаза, густая коса, круглое лицо, немного веснушек. Она жила с отцом, бабушкой и младшей сестрой на другом конце города.

Как я уже писал, молодым людям приходилось несладко в Харькове 42-го. Им негде было встретиться, провести время наедине. Прогулки по парку или сидение на берегу реки в пургу и стужу не слишком способствовали развитию романа, а уж бродить по улицам и вовсе было рискованно: неосторожная влюбленная парочка имела все шансы оказаться разлученной в немецком трудовом лагере. А потому всё общение, включая свидания, поцелуи и объятья, происходило дома, обычно в общей комнате. Наш случай не был исключением.

На ранней стадии нашего романа я привел Инну к нам домой и познакомил с родителями. Отец, похоже, одобрил мой выбор. Мама же явно была не в восторге. Должно быть, Инна почувствовала это и наотрез отказывалась потом приходить к нам, поэтому мы встречались у нее. Квартира у них была просторная, но какая-то темная, заставленная мебелью и захламленная всяким барахлом, что, однако, давало нам возможность украдкой целоваться и ласкаться. Отец Инны, Иван Коваль, высокий лысеющий человек, был профессиональным фотографом. Он родился где-то неподалеку от Одессы и в юности слыл сельским казановой. Мать Инны не жила с семьей. Если верить слухам, она в припадке ревности плеснула серной кислотой в лицо сопернице, и ее отправили в сумасшедший дом. Не знаю, насколько это соответствовало истине, но имя матери никогда не упоминалось в семье. Я же продолжал ухаживать за Инной.

Приближалось Рождество 1942 года. При советской власти празднование Рождества могло кончиться увольнением с работы, а то и чем-нибудь похуже. В те времена накануне Сочельника мама покупала на базаре сосновую ветку, которую мы, плотно задернув занавески на окнах, превращали в рождественскую елку. Сосновые ветки продавались на базаре, якобы в качестве метелок, но и покупатели, и продавцы прекрасно знали истинное их предназначение. А теперь у нас была настоящая рождественская елка. Мама пошла в церковь, а мы с папой принялись украшать елочку свечками. Сочельник отмечался в нашей семье как главный праздник. Мама приготовила обед и традиционную для нас кутью, клюквенный кисель и яблочную бабу. Это был поистине памятный день: мы втроем - я, мама и папа — встречали Рождество открыто, не таясь, без страха и предосторожностей. К счастью, мы тогда еще не знали, что этот рождествен¬ский праздник втроем будет первым и последним в жизни нашей семьи.

За несколько дней до Рождества у нас был гость - венгерский офицер, майор. Я познакомился с ним в магазине. Это был образованный человек, знаток музыки и прекрасный пианист. К тому же, помимо родного венгерского и немецкого, он владел английским. Он заходил к нам пару раз на чашку чая, и мама всегда была рада поболтать с ним по-английски и послушать его виртуозную игру на пианино. Майор был на удивление откровенен в своих неодобрительных высказываниях о нацистах вообще и о войне в частности. К Рождеству он подарил нам полдюжину бутылок токая и венгерские подделки французских ликеров. Мы с отцом решили, что Сочельник - самый подходящий повод продегустировать их.

Я проводил все больше и больше времени у Ковалей, а иногда даже оставался там на ночь, но никакого интима у нас с Инной еще не получалось. Мы-то были к нему готовы, просто не предоставлялась возможность — слишком много людей толпилось вокруг. Школы не работали с того дня, когда из города ушли советские войска, и Тала, младшая сестра Инны, безвыходно сидела дома. Бабушка тоже никогда не покидала квартиру, а сам Коваль вечно бегал куда-то. Не знаю, чем он занимался, но он всегда куда-то спешил. В довершение всего в доме часто бывали гости, в том числе и Ольга Николаевна, очередная пассия Ивана Коваля, с сыном Костей, моим сверстником. Слухи с фронта приобретали все более зловещий характер. Однажды вечером Коваль объявил, что согласно «достоверным источникам» пора убираться из Харькова. От общих знакомых я слышал, что Коваль - хвастун и враль, поэтому я не придавал особого значения его словам. Но потом и отец принес домой известие о том, что советские войска освободили Сталинград и теперь, вероятно, пойдут на запад, в харьковском направлении. Тучи сгущались.

Коваль объявил, что он с дочерьми уезжает в следующую субботу, 6 февраля, в свои родные места, в Одессу, и берет с собой Ольгу Николаевну с сыном. Для меня это было убийственной новостью. Я только что встретил девушку, которую полюбил, а теперь она уезжает от меня! Но поскольку я тоже намеревался покинуть Харьков в недалеком будущем, то, не колеблясь, решил присоединиться к семейству Ковалей. Одесса была под румынами и, чтобы попасть в румынскую зону оккупации, по словам Коваля, требовались особые визы. Он хвастал, что достал пять таких виз благодаря своим связям. У меня визы не было, но это меня не смущало. Я был уверен, что так или иначе доберусь до Одессы.

Родители приняли известие о моем отъезде стоически. Видно, они были готовы к этому и понимали, что у меня иной возможности уцелеть не было. Сами же они решили остаться. Что будет, то будет... Прожив всю жизнь беженцами, они под конец просто устали убегать.

Прежде чем паковать вещи, мне необходимо было ещё раз поговорить с Инной. Я отправился к ней, отвел ее в сторонку и сделал ей предложение. Она с радостью согласилась стать моей женой, и я вернулся домой сообщить эту новость родителям, зная, правда, что маме она придется не по душе. Мама действительно немного поплакала, повздыхала, сказала, что я еще слишком молод, чтобы жениться. Стараясь утешить ее, я пробормотал, что если у нас ничего не получится, я всегда смогу развестись.

В пятницу утром, 5 февраля 1943 года, мы с Инной пришли в Харьковскую управу (мэрию), заполнили анкету, заплатили какие-то деньги и предъявили наши советские паспорта неприветливому чиновнику. Он сделал в них соответствующие пометки, приложил штемпель и, не глядя на нас, сунул нам наши паспорта обратно. Вся церемония продолжалась всего несколько минут, и мы стали мужем и женой — по крайней мере, на бумаге. На улице мы поцеловались и разошлись в разные стороны. Инна пошла домой, а я поспешил к себе собрать вещи и проститься с родителями. Отправлялись в путь мы рано следующим утром, так что ночевать я решил у Ковалей, а остаток дня провел с родителями: мы не знали, доведется ли нам увидеться снова.

От нашего дома до Инны было минут сорок ходьбы. В это время года в Харькове темнеет рано, так что, когда я в четыре часа вышел из дому, на улице уже смеркалось, было холодно и ветрено. На мне были теплые ботинки, несколько шерстяных свитеров, куртка и ушанка. Но и это не спасало от мороза. Ветер дул в лицо, сугробы преграждали путь. Мерзли руки, в особенности та, в которой я нес сумку с мылом, зубной щеткой, расческой, сменой белья и кое-какой одеждой. Но в конце концов я все же добрался до цели и заявился к своей молодой жене.

У Ковалей царил бедлам. На полу валялись сумки, чемоданы, саквояжи. Кроме личных вещей, в дорогу паковали хлеб, сало, масло, водку. В трехкомнатной квартире оставались на ночь семь человек. Бабушка будет спать в своей комнате. Иван Коваль, Инна, Тала, Ольга Николаевна, Костя и я должны будем разместиться в двух остальных комнатах. Опять неудача! Мы с Инной даже в брачную ночь не сможем спать вместе. Теперь у меня уже есть законная жена, а я все ещё страдаю от постылой невинности!

В семь утра мы уже брели на вокзал. Багаж погрузили на санки, а честь тащить их выпала мне с Костей. Небо посветлело от первых солнечных лучей, и ночной ветер стих. Сеял мелкий снежок. Издалека доносился говорок артиллерийских орудий. Несмотря на то, что мы начинали опасную Одиссею и покидали родной дом, быть может, навсегда, на душе было удивительно спокойно и даже радостно.

В немецкой оккупационной зоне в пассажирские поезда пускали только немцев, и станционный служащий направил нас к товарному составу, отходящему через тридцать минут в Полтаву. Но все вагоны были опечатаны. Так что нам пришлось забраться на пустую платформу без крыши, но с бортами. На таких платформах обычно перевозят уголь и песок. Побросав через борт наши пожитки, мы подсадили женщин и забрались сами. Через полчаса поезд тронулся - началось наше странствие на запад».

(Георгий Широков «Какими судьбами?.. или не пойман – не враг народа», Тула, 2005 г., 1000 экз.).
Tags: книги (воспоминания Широкова)
Subscribe

  • «Грязный, обшарпанный, сам не свой…»

    Листал августовский номер «Поморской столицы» за прошлый год, и открыл журнал на развороте страниц 66 и 67. О, это интересно - «Двинское стояние…

  • Пожар собора в Шенкурске

    Увидел в интернете фотографию Шенкурска, сделанную в первой половине тридцатых годов, и прочитал «Слева вдали – собор Михаила Архангела 1675 –…

  • Татьяна Трошина о ледоколе и союзниках

    В сборнике статей «Студёное море – северные рубежи: история обороны Русского Севера» (М., Политическая энциклопедия, 2019 г., тираж 1 000 экз.)…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments